КРЕПОСТНИЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ ХОЗЯЙСТВА В ФИНАНСАХ

Крепостническая экономика

В ХОДЕ государственной
реформы 1719—1724 годов бы­ли созданы
центральные органы управления торговлей
и промышленностью: Берг-Мануфактур-коллегия
(в 1722 году она разделилась на две — Берг-
и Мануфактур-), Коммерц-коллегия, Главный
магистрат. До той поры по­добных
учреждений Россия не знала (Рудокопный
при­каз 1700—1711 годов, возрожденный в
1715 году в виде Рудной канцелярии, ни по
задачам, ни по масштабам, ни по уровню
централизации не мог идти ни в какое
сравне­ние с Берг-коллегией).

Эти бюрократические
учреждения стали институтами
государственного регулирования
национальной экономи­ки, органами,
осуществлявшими торгово-промышленную
политику петровского самодержавия на
основе мерканти­лизма и протекционизма.
Именно создание системы цент­рализованного
управления торговлей и промышлен­ностью
обозначило перелом в экономической
политике петровского государства.

Уверившись в скором
успешном завершении войны со Швецией,
Петр после 1717 года пошел на существенное
изменение торгово-промышленной политики.
Суть измене­ний состояла во введении
различных мер поощрения тор­говли и
частного промышленного предпринимательства.

8 апреля 1719 года
Петр, «милосердствуя к купечест­ву
Российского государства, указал
казенным товарам быть только двум:
поташу и смольнугу

(и то для береже- ния лесов), а прочие
товары, которые продаваны были из казны,
уволить торговлею в народ,

токмо прибавочною (сверх обыкновенной)
пошлиною, а каким образом оные товары
в купечество произвести и с какою пошлин
при­бавкою, чтоб было к государственной
пользе и к народ: ной прибыли, о том
учинить разсмотрение в Коммерц- коллегии
и публиковать в народ», что и было сделано
1 октября 1719 года !
.

Меры поощрения
частного промышленного предпри­нимательства
были несравненно более значительны и
разнообразны. Начало им положила
знаменитая «Берг- привилегия» 10 декабря
1719 года. Она разрешила отыс­кивать
руды и основывать заводы всем жителям
страны, несмотря на их социальный статус.
«Соизволяется всем, и каждому дается
воля, какого б чина и достоинства ни
был, во всех местах, как на собственных,
так и на чужих землях искать, плавить,
варить и чистить всякие метал­лы,
сиречь: золото, серебро, медь, олово,
свинец, железо, також минералов, яко
селитра, сера, купорос, квасцы и всяких
красок потребныя земли и камения, к
чему
каж­дой толико промышленников принять
может, колико тот завод и к тому надобное
иждивение востребует». Для ос­нования
завода нужно было предъявить пробы руды
в Берг-коллегию, которая, проверив
месторождение, за­крепляла участок
земли за будущим заводчиком, выдава­ла
ему «привилегию»— соответствующий
документ на разработку, закреплявший
его права и обязанности.

Важным моментом
нового горного законодательства было
то, что оно не считалось с феодальным
правом на землю, в которой были найдены
минералы и руды: «Еже­ли владелец не
имеет охоты сам строить и с другими в
то­варищество вступать не похочет,
или от недостатка свое­го не возможет,
то принужден будет терпеть, что другие
в его землях руду и минералы искать, и
копать, и переде­лывать будут, дабы
божие благословение под землею втуне
не осталось» 3
.
Впоследствии фабрикант должен был
выплачивать хозяину определенную
законом компен­сацию за использованные
земли. Несмотря на то что «Берг-привилегия»
вносила перемену в некоторые отрас­ли
феодального права на землю, все же
прогрессивность этой нормы «Берг-привилегии»
преувеличивать не стоит: в России того
времени все, что принадлежало подданно­му,
могли в одночасье «отписать на государя»
и передать кому угодно. Помещик петровских
времен, чей отец без особой волокиты за
неявку на смотр мог быть лишен по­местья,
не испытывал уверенности земельного
собствен­ника, защищенного законом.

Другим важным
начинанием петровского правитель­ства
была практика передачи государственных
мануфак­тур частным владельцам или
— чаще — целым компани­ям, которые
специально создавались для этого. Еще
в 1702 году Невьянский металлургический
завод был пере­дан Никите Демидову,
зарекомендовавшему себя в гла­зах
Петра как хваткий делец и умелый
организатор ме­таллургического и
оружейного дела. И надо отметить, что
вчерашний тульский кузнец не подвел
царя, расши­рив производство и увеличив
поставки в казну высоко­сортного
уральского железа. Но долгое время
случай Де­мидова был исключением из
правил, следствием особого расположения
царя, передавшего предпринимателю
до­ходный завод со всем оборудованием,
материалами и продукцией, а затем
приписавшего к нему целые волости
уральских крестьян.

Лишь со второй
половины 1710-х годов правительство
признало полезность передачи
государственных предпри­ятий в частные
руки. Новые владельцы получали от
госу­дарства различные льготы. Вот
отрывок из «доношения» Берг-Мануфактур-коллегии
царю от 29 января 1720 года по поводу
передачи московского Суконного двора
компа­нии Щеголина: «А за оные деньги
велеть им ставить в Военную коллегию
на мундир сукнами. И в той компании быть
ему, Щеголину, а протчих в ту компанию
прибрать по разсмотрению, которые к
тому делу б способны, хотя б и неохотою.
И велеть им по оной фабрике тщание и
труд приложить и умножить не токмо к
комисарству на мун­дир, но и на протчие
расходы, чтоб из-за моря в несколь­ко
лет вывоз сукнами был пресечен. А за тот
бы их труд в продаже сукон и протчего,
которого к комисарству на мундир принято
не будет,
дать им свободу купечества

и в ряды продавать на пять лет
беспошлинно.

А в Мундир­ной канцелярии те сукна
принимать бы у них
по настоя­щей цене.

А для умножения и их, компанейщиков, к
тому охоты, первые три года дать бы им
за те сукна
перед на­стоящею ценою,

хотя с некоторою и прибавкою на грив­ну
по две денги или по изволению вашего
вели­чества» 4
.

Многие положения
этого «доношения» типичны для «привилегий»
на основание собственных или передачу
ка­зенных заводов. Мы видим здесь
многочисленные льготы: беспроцентная
ссуда на несколько лет, право зачисления
в компанию любого предпринимателя,
беспошлинная про­дажа товаров, высокая
(по сравнению с обычной) цена при покупке
товара казенным ведомством. К этому
нужно еще добавить, что существенную
помощь предпринимате­лям оказывал
утвержденный в 1724 году Таможенный
та­риф, облегчавший вывоз за границу
продукции отечест­венных мануфактур
и одновременно затруднявший (с по­мощью
высоких пошлин) ввоз идентичных
иностранных товаров.

Все эти меры
поощрения торговли и частного
пред­принимательства свидетельствуют,
казалось бы, о том, что в конце Северной
войны в экономической политике
самодержавия произошли коренные перемены
и наступил своеобразный «нэп» с
характерными для него принципа­ми
большей экономической свободы. Но это
иллюзия, ко­торая быстро развеивается,
когда мы пристальнее вгля­дываемся
в факты.

Еще 18 января 1715
года был издан указ, определив­ший
политику в легкой промышленности (точнее
— в су­конном деле). Он провозглашал:
«Завод суконной раз­множать не в одном
месте, так, чтоб
в 5 лет не покупать мундиру заморского,

а именно: чтоб не в одном месте за- весть,
и заведчи, дать торговым людям,
собрав компа­нию, буде волею не похотят,
хоть в неволю,

а за завод деньги брать погодно с
легкостью, дабы ласковей им в том деле
промышлять было» 5
.
В этом коротком указе — суть всей
петровской промышленной политики
последних лет. По-прежнему, как и в начале
Северной войны, глав­ной целью
оставалось самообеспечение армии и
страны промышленными товарами. Но теперь
Петру открылся новый путь решения этой
задачи —создание торговых и промышленных
компаний: раз они сыграли такую
поло­жительную роль в экономической
жизни западно евро­пейских стран,
значит, должны быть и у нас.

Не исключено здесь
сильное влияние проекта русско­го
представителя в Англии Федора Салтыкова
«Изъявле­ния прибыточныя государству»
(1714 г.), некоторые поло­жения которого
Петр использовал как основу для указов.
В главе «О бумажных заводах» Салтыков
писал: «А те заводы велеть заводить во
всех губерниях купецкими людьми, собрав
из них несколькое число в компании и от
них к тому учинить складку, смотря по
пропорции пожит­ков их, которым потом
чтоб прибытки были по пропорции складов
их, понеже купцы лучше станут иметь
прилеж­ность и надзирательство для
своих прибылей» 6
.
Подоб­ные же компании, поглядывая на
знаменитые француз­ские, голландские
и английские Ост- и Вест-индские компании,
приносившие огромные барыши, Салтыков
предлагал учредить и в России.

Компании прельщали
Петра не только широкими воз­можностями
организации дела, требующего объединения
капиталов нескольких предпринимателей,
но и тем, что они составляли своеобразную
общину, члены которой, от­дав свои
капиталы в общий котел, были связаны
круго­вой порукой и несли общую
ответственность перед госу­дарством.
Государство было заинтересовано в
организа­ции компаний, потому и
появилась в указе фраза: «буде волею не
похотят, хотя в неволю»— насилие
оставалось, как мы увидим и дальше,
непременным составным эле­ментом
петровского «нэпа».

Важно отметить,
что организатор и руководитель ком­пании
оказывался как бы на службе у государства
и, часто имея, подобно Демидову, чин
«комиссара», мог включить в нее даже
тех, кто этого не желал. Отказ от вхождения
в компанию и предоставления своего
капита­ла, а также добровольный выход
из нее могли привести к серьезным
неприятностям. В указе от 17 февраля 1720
года об образовании одной из компаний
говорилось, что те из компанейщиков,
которые, «видя такую его величест­ва
милость и для умножения и произведения
оной фаб­рики и нерадением своим, или
не хотя его величеству и государству в
том показать прибыли, и в ту компанию
по учиненному между ими письменному
обязательству соб­ственных денег
класть, также радения и трудов во оном
деле показывать не станут», могли быть
сначала оштра­фованы руководством
компании, а потом попасть в тюрь­му
при Берг-Мануфактур-коллегии, осуществлявшей
об­щий надзор.

В последнее
десятилетие царствования Петра переда­ча
мануфактур компаниям и частным владельцам
вошла в широкую практику, однако передаче
подлежали в пер­вую очередь наиболее
убыточные для казны предприятия. В
ведомственной переписке убыточность
выставлялась как причина передачи
мануфактуры в частные руки. На­пример,
в уже цитированном «доношении» Берг-Ману-
фактур-коллегии о передаче Суконного
двора компании Щеголина подчеркивалось,
что двор содержится на ка­зенные
деньги, «в том есть и
не без убытку.

А оные сук­на и протчее добротою
в плохом состоянии

,
а охотников, кто б его содержал на своих
собственных деньгах, и хотя б в деньгах
и вспоможение учинить, никого не
находится. Того ради, Берг- и
Мануфактур-коллегия за благо изо­бретает,
дабы на оной суконной фабрике, учиня ис
купе­чества компанию добрых и знатных
людей, содержать бы им оной Суконной
двор на своих деньгах». Серьезной
приманкой для того, чтобы взять убыточное
дело, служи­ли денежные ссуды: «А в
помочь дать им взаимно на три или на
сколько лет ваше величество изволит
бес проценту ис Кабинета и от комисарства
из мундирных денег 30 ООО рублей» 7
.

Поощряя частное
предпринимательство, делая «по­слабления»
купцам и промышленникам, государство
вов­се не собиралось устраняться из
экономики. К концу Се­верной войны мы
имеем как бы новую редакцию прежней
политики: если раньше воздействие
государства на эко­номику осуществлялось
насильственным путем через сис­тему
запретов, монополий, пошлин и налогов,
прямого участия казны в торгах и
промыслах, то теперь, когда оп­равдывающая
этот диктат экстремальная ситуация
оста­лась позади, вся сила тяжести
была перенесена на созда­ние и
деятельность административно-контрольной
бюрок­ратической машины, которая с
помощью уставов, регла­ментов,
«привилегий», отчетов, проверок могла
направ­лять экономическую жизнь через
тщательно продуман­ную систему
своеобразных шлюзов и каналов в нужном
государству направлении. Для руководства
этим процес­сом и были созданы
специальные коллегии.

Читать также:  Лучше всего использовать слово, имеющее форму как единственного, так и множественного числа, например, чернила или финансовые эксперименты. Число существительного

Важно отметить,
что в Швеции, чьи государственные органы
Петр считал образцовыми, подобные
коллегии также осуществляли политику
королевской власти в це­лом на тех же
теоретических основах. Однако условия
России существенно отличались от
шведских не только масштабами страны,
принципиальными особенностями
по­литической структуры и культуры,
необыкновенной ин­тенсивностью
промышленного строительства силами и
на средства государства, но и прежде
всего особенной жесткостью регламентации,
разветвленной системой огра­ничений,
чрезмерным надзором государства за
торгово- промышленной деятельностью
подданных.

У нас нет никаких
оснований думать, что в последнее
десятилетие Петр намеревался ослабить
жесткую адми­нистративную узду на
экономике или, грубо говоря, не­осознанно
способствовал развитию капиталистических
форм и приемов производства, получивших
в это время широкое распространение в
Западной Европе. Суть про­исшедшего
состояла в смене не принципов, а акцентов
промышленно-торговой политики.

Внимательно
вчитавшись в условия передачи ману­фактур,
мы увидим, что компания не обладает
правами настоящего владельца
капиталистического предприятия. Она
осуществляет лишь вариант своеобразной
аренды, условия которой четко определяются
государством, имею­щим право их
изменить, вплоть до возвращения в казну
отданного завода и даже конфискации
построенного на своем «коште». Так, в
«привилегии» 1720 года на осно­ванный
Н. Демидовым «нз свои собственные денги»
меде­плавильный завод отмечалось: «И
для того ему, Демидо­ву, о том медном
заводе повелеть трудитца и тщитца, и,
как возможно, проискивать, чтоб то рудное
дело у него произведено и умножено было
с удовольствием; обнаде­жить ево, что
оной завод
не возметца у него,

и у жены ево, и у детей, и у наследников,
покамест они оной завод содержать будут
в добром состоянии».

Как видим, госу­дарство гарантирует
предпринимателю владение его же
собственным заводом лишь до тех пор,
пока тот «будет в добром состоянии», то
есть будет бесперебойно постав­лять
в казну необходимую продукцию. В противном
слу­чае предприятие могло быть
конфисковано 8
.

Именно своевременное
выполнение казенных заказов было главной
обязанностью предпринимателя. И только
излишки сверх того, что сейчас называется
«госзаказом», он мог реализовать на
рынке. Частное предпринима­тельство
было, таким образом, жестко привязано
к госу­дарственной колеснице системой
государственных зака­зов преимущественно
оборонного значения. С одной сто­роны,
это, конечно, обеспечивало стабильность
доходов мануфактуристов, которые могли
быть уверены в том, что казна гарантирует
сбыт продукции, но, с другой стороны,
это закрывало перспективы технического
и иного совер­шенствования, резко
принижало значение конкуренции как
вечного движителя предпринимательства.
Вот почему впоследствии тщетны оказались
попытки внести усовер­шенствования
в примитивное производство, ибо
заинте­ресованности в его расширении
и развитии при стабиль­ности заказов
и сбыта через казну не было. Многочислен­ные
льготы для части предпринимателей
работали в том же направлении, ибо
означали насильственную ликвида­цию
конкурентов.

Поначалу в ведении
коллегии были объединены и тя­желая
и легкая промышленность. В 1722 году
произошло размежевание Берг- и
Мануфактур-коллегий. В декабре 1723 года
был принят регламент Мануфактур-коллегии,
свидетельствовавший о том, что власть
новой коллегии в отношении мануфактуристов
стала такой же, как и власть Берг-коллегии
над заводчиками. Мануфактур-кол­легия
должна была всячески покровительствовать
пред­принимательству в легкой
промышленности, «прилежное о том старание
иметь каким бы образом вновь такие и
иныя куриозные художества в империи
Российской вво­дить». Это, по мысли
законодателя, достигалось преиму­щественно
с помощью строгих мер администрирования
и контроля.

Правом государства
было сдерживание конкуренции
предпринимателей, наблюдение за качеством
выпускае­мой продукции, образцы
которой регулярно рассматрива­лись
в коллегии. В регламенте говорилось: «О
мануфак­турах же и фабриках, которые
содержатся компаниями, надлежит иметь
прилежное смотрение, дабы не ослабева­ли,
но в лучшее состояние произвождены
были; ежели же усмотрится, что оныя
ослабевать будут, то как наискорее
коллегию рассмотреть, от чего оное
произошло: буде не­радением компанейщиков
— и их принуждать к порядоч­ному
содержанию, как коллегия за благо
рассудит; буде же усмотрится, какая
мануфактура или фабрика произ­водится
порядочным образом, и содержателя имеют
к то­му радение, и имеется впредь от
нея надежда, а в силу за неимением
достойной суммы произвести они не могут,
таким коллегия имеет чинить капиталом
вспоможение» 10
.

Кроме того, согласно
регламенту, коллегия должна была
наблюдать за производством, экзаменовать
специ­алистов и впоследствии «учинить
каждой мануфактуре регламент». В стране,
где действовал уже Генеральный регламент
— этот король всех регламентов,— где
каждая коллегия, контора, должность
имели или, по крайней ме­ре, должны
были иметь свой артикул или регламент,
чет­ко и подробно определявший функции
каждого учрежде­ния и обязанности
каждого чиновника, было бы очень странным,
если бы каждая мануфактура, частная или
го­сударственная, не имела бы своего
регламента, в кото­ром бы оговаривалось
все, что там должно делаться во благо
государства. Об этом должна была
позаботить­ся Мануфактур-коллегия,
опекавшая мануфактуры.

Так при Петре
создавалась промышленность, в кото­рой
главным был бюрократ, чиновник
специализирован­ного ведомства,
знавший, какую отрасль следует разви­вать,
а какую, наоборот, замедлять, определявший,
сколько и какой нужно продукции, сколько
должен сто­ить каждый аршин сукна и
пуд железа, обладавший ог­ромной
властью над предпринимателем, его
состоянием, решавший судьбу его дела и
благосостояния.

КРЕПОСТНИЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ ХОЗЯЙСТВА В ФИНАНСАХ

Серебряный
рубль выпуска 1718 года

Ликвидация в 1719
году государственной монополии на
торговлю традиционными экспортными
товарами, не­сомненно, расширила
возможности русского купечества, а
принятый в 1724 году протекционистский
Таможенный тариф предоставлял ему
значительные льготы, ограждая от
конкуренции иностранных купцов. Регламент
Ком- мерц-коллегии 1724 года, как отмечалось
выше, закреп- ля п новую ситуацию,
возникшую вследствие указов о снятии
монополии. Но декларативные положения
регла­мента сводились на нет следующими
пунктами того же документа, жестко
регулирующими грузопотоки и огова­ривающими
виды товаров, которые надлежало
достав­лять в разные портовые города
в соответствии с привиле­гиями,
созданными для Петербурга, и теми
общеполити­ческими соображениями,
которые правительство считало более
важными, чем соблюдение провозглашенных
прин­ципов свободной торговли. Поэтому
регламент предписы­вает, чтобы товары
из Пскова и его района непременно везли
только в Нарву, «а в Ригу и в другие места
не во­зили тех товаров, которые велено
возить в Петербург», и т. д. Разумеется,
административное определение портов
торговли являлось проявлением диктата
государства в торговой сфере. Провозглашая
поощрение отечественного торгового
мореплавания и судостроения, власти в
катего­рической форме требовали,
чтобы купцы отказывались от постройки
судов старых конструкций и плавали
исключи­тельно на дорогостоящих
«новоманирных» судах. Эти за­коны
распространялись даже на Поморье,
население ко­торого имело многовековой
опыт мореплавания в север-

ных морях. Нарушение
же запрета на строительство су дов
старой конструкции грозило поморам —
этим при­рожденным кораблестроителям
и морякам — каторгой, с чем их предупредили
указом от 11 марта 1719 года.

Влияние государства
на экономику не ограничивалось актами
непосредственного воздействия органов
власти на торговлю или промышленность.
Социально-экономичес­кие отношения,
характерные для русского общества в
це­лом, пронизывали и мануфактуры, в
значительной степе­ни деформируя их
черты как потенциально капиталисти­ческих
предприятий. Речь идет прежде всего об
особен­ностях использования на них
рабочей силы.

Но, если говорить
об основном, постоянном, квалифи­цированном
контингенте рабочих петровских
мануфактур, трудившихся на них годами
и получивших достаточно высокую
квалификацию, то это, как правило, были
наем­ные рабочие. Принять на предприятие
рабочих «из най­му» с улицы в начале
XVIII века не представляло особой сложности.
Дифференциация сельского населения,
систе­ма налогообложения, при которой
учитывался «двор», а не каждый конкретный
человек, множество вполне ле­гальных
путей избежать тягла или службы, не
говоря уже о том, что в допетровской
России были просто бес­тяглые слои
населения, отсутствие жесткой паспортной
системы, общегосударственного масштаба
в ловле бег­лых — все это приводило
к тому, что в больших городах, вдоль
оживленных сухопутных и речных
магистралей, да и в целом по стране,
возникла значительная прослойка так
называемых «вольных и гулящих», ставшая
основ­ным резервом вольнонаемной
рабочей силы.

Но не только
действительно свободные по закону лю­ди
входили в категорию «вольных и гулящих».
Среди них было немало деклассированных
элементов —«вольницы», так хорошо
знакомой нам по восстанию Степана
Разина. Летом «шалившая» по большим
дорогам и рекам, эта «голытьба» зимой
устраивалась на мануфактуры. Вместе с
тем значительное число «вольных и
гулящих» составля­ли крестьяне, в том
числе владельческие, бежавшие от своих
господ и государевой службы, а также
крестьян­ские дети, жившие с ранних
лет при заводах и обученные там мастерству
ткачей, кузнецов и т. д. Вообще, закон
строго запрещал использование на заводах
труда беглых солдат, рекрутов, помещичьих
крестьян. Как непременное условие каждая
«привилегия» на заведение новой
ману­фактуры предписывала: «И на тех
заводах держать им (владельцам.—
Е. А.)

работников вольных людей, а не из
крепостных, за заплатою им за труды. А
беглых сол­дат и воровских людей
отнюдь держать не велеть, под штрафом».
В жизни же эти предписания выполнялись
плохо — беглые крестьяне в большом
количестве попада­ли на мануфактуры.
Вместе с «вольными» они и состав­ляли
основной контингент квалифицированной
рабо­чей силы как государственных,
так и частных предприя-

Если, как отмечалось
выше, на заре промышленного строительства
проблемы вольной рабочей силы для
ману­фактур не возникало, то в начале
20-х годов XVIII века такая проблема не
только возникла, но и обострилась. К
этому времени произошли важные
преобразования со­циального характера,
о чем будет сказано ниже. Они, как и резко
усилившаяся борьба с бегством, наборы
в 250-тысячную армию, стали главной
причиной нехватки свободных рабочих
рук. Вместе с проведением подушной
переписи, которая охватила все мужское
население стра­ны, начался массовый
вывоз беглых крестьян, в том чис­ле и
с мануфактур, где они скрывались под
видом «воль­ных и гулящих»— категории,
признанной после подушной переписи
незаконной. Это вызвало беспокойство
государ­ственных органов, заинтересованных
в выполнении поста­вок казне. Управляющий
урало-сибирскими заводами В. Н. Татищев
в своем донесении с Урала в Берг-колле­гию
в 1721 году так сформулировал проблему:
«Выслать всех — весьма завод остановить,
не выслать — опасаем­ся. дабы не причли
нам в презрение указа». Чуть позже его
преемник В. И. Геннин писал в коллегию
еще более откровенно и определенно: «Я
чаю, что ежели повелено будет из Сибири
пришлых старожилов всех на прежние
жилища выслать или помещикам отдавать,
то в Сибири немного крестьян останется,
ибо больше известно госу­дарственной
Берг-коллегии, какими людьми Сибирь
насе­лялась. А заводы будут пусты» 13
.
Увеличилось число жа­лоб на своз
крестьян и от частных предпринимателей.

Читать также:  Мысляева и н Государственные, государственные финансовые средства. Учебник

Вот тогда-то и были
опубликованы два указа Петра, имевшие
серьезные последствия для русской
промышлен­ности, экономики страны в
будущем. 18 января 1721 года в Сенате Петр
подписал указ, разрешающий мануфакту­ристам
покупать к своим заводам крепостных
крестьян. Главным мотивом действий
правительства, решившего изменить
традиционный запрет покупать крестьян
пред­ставителям недворянского
торгово-промышленного клас­са, была
уверенность в несомненной государственной
пользе, которую приносят мануфактуристы
государству, и признание необходимости
поощрить их к этому: «Понеже хотя по
прежнему указам купецким людям деревень
по­купать было и запрещено, и тогда
то запрещение было того ради, что они,
кроме купечества, к пользе государст­венной
других никаких заводов не имели, а иные
по на­шим указам, как всем видно, что
многие купецкие люди компаниями и особно
многие возымели к приращению государственной
пользы заводить вновь разные заводы, а
именно: серебреные, медные, железные,
игольные и про­чие сим подобные, к
тому ж и шелковыя, и полотняныя и шерстяныя
фабрики, из которых многие уже и в действо

10
Зак. № 118 произошли.
Того ради, позволяется сим нашим указом,
для размножения таких заводов, как
шляхетству, так и купецким людям к тем
заводам деревни покупать невоз­бранно
с позволения Берг- и Мануфактур-коллегии».

Значение цитируемого
указа трудно переоценить — разрешение
покупать к мануфактурам деревни с
крестья­нами имело необратимые
последствия, ибо означало реши­тельный
шаг к превращению промышленных
предприя­тий, на которых зарождался
капиталистический уклад, в предприятия
крепостнической экономики, разновидность
феодальной собственности — своеобразную
вотчинную мануфактуру. Правда, закон
18 января подчеркивал от­личие «деревень
при заводах» от помещичьих владений
тем, что первые «особо без заводов отнюдь
никому не продавать и не закладывать и
никакими вымыслы ни за кем не крепить
и на выкуп таких деревень никому не
от­давать, разве кто похочет для
необходимых своих нужд те деревни с
теми заводы продать, то таким продавать
с позволения Берг- и Мануфактур-коллегии.
А ежели кто противно сего поступит, то
онаго всего того лишить без- поворотно» 14
.

Как мы видим, указ
утверждал как бы особую разно­видность
феодальной собственности —«деревни
при заво­дах», с присущим ей ограниченным
правом пользования этой собственностью
— только для промышленных нужд. Однако
очевидна единая основа как ограниченной,
так и безграничной собственности на
такие деревни — фео­дальный способ
производства, идет ли речь о работе
кре­постного на барской запашке или
у домны на заводе по­мещика.

Второй указ Петра,
на котором следует подробно ос­тановиться,
появился примерно через год—15 марта
1722 года, и он связан с определением
статуса работных людей во время поголовной
переписи населения (1719— 1724 гг.). Ревизоры,
переписывая заводское население,
оказывались перед проблемой: что делать
с работными людьми, не принадлежавшими
владельцу мануфактуры? Все они почти
сплошь подлежали действию законов о
вы­возе беглых, так как, не будучи
собственностью мануфак­туриста,
являлись собственностью кого-либо
другого или вышли из владений монастырей,
дворцового ведомства, черносошных или
городских общин.

Таким образом,
указ имел характер соломонова реше­ния,
при котором учитывались и фискальные
нужды госу­дарства, заинтересованного
в сохранении «податного чис­ла»
платежных общин, с которых собиралась
на армию подушная подать, и владельческие
интересы помещиков, чьи беглые были
обязаны платить .оброки, и интересы
ма­нуфактуристов, которые не теряли
ценной для них рабо­чей силы. Но, как
часто бывало в России, указ оказался
хорош лишь на бумаге. Постановление от
15 марта не выполнялось — беглых
крестьян-работных стали выво­зить с
заводов прежним владельцам. Это, конечно,
вы­звало недовольство предпринимателей,
которые обрати­лись за помощью к
Петру. Сохранилась жалоба Таме- са —
владельца полотняной мануфактуры. Он
писал, что обученные им помещичьи
крестьяне подлежат вывозу, на чем
настаивают владельцы, чем «чинитца нам
в произве­дении фабрик великое
помешательство, понеже уже здесь многих
ис того числа людей своих переловили и
от судей канцелярских им (помещикам.—
Е. А.)

отданы. Отчего нам есть в произведении
фабрик великое помешательст­во, понеже
ныне за однем человеком и многие станы
сто­ят порожжие для того, что другова
вскоре выучить не можно, что тот, которого
от наел изловили, и знал» 16
.

Петр, находившийся
в это время на Волге по пути в Персию,
отписал Сенату: «Господа Сенат! Ведомо
нам учинилось, что с фабрик учеников и
работников отдают их помещикам по
последнему указу о беглых; но понеже
интересанты фабрик объявляют, что за
тем в фабриках их чинится остановка,
того для по получении сего об- явите
указ, чтоб до нашего возвращения никому
ни с ко­торой фабрики учеников и
работников, чьи бы они ни бы­ли, хотя
и беглые явятся, не отдавали, а взятых
возвра­тили. А в которой фабрике есть
чьи беглые люди, то и их только велите
переписать» 17
.

Однако царский
указ-письмо действия не возымел — из
разных районов продолжали поступать
сведения о том, что работных людей —
беглых крестьян — возвра­щают, не
дожидаясь Петра, своим хозяевам, причем
в массовом порядке. По сохранившимся
материалам хоро­шо видно, что в этом
ключевом вопросе местные власти стояли
на стороне помещиков — владельцев
беглых, обеспечивая, грубо говоря, победу
феодализма над капи­тализмом в
промышленности. Вот характерное решение
Сената по такому вопросу. Мануфактур-коллегия
30 ап­реля 1722 года сообщала о ситуации,
возникшей в южно­русских районах на
тридцати с лишним тысячах овчар- ных
заводов. Эти заводы, как следует из
«доношения» коллегии, содержались
исключительно на вольнонаемном труде:
«с начала и до днесь содержатся кормом
и работ­ными людьми тамошними обыватели,
где которой завод обретается».
Осуществление закона о переписи и вывозе
беглых привело бы к тому, что «на помянутых
заводах обыватели овец довольствовать
не будут». 22 мая Сенат принял такое
решение: «Овец, которые на овчарных.
заво­дах содержатца, для содержания
раздать, разложа в та­мошних местах
по числу деревень на многовотчинных
лю­дей, хотя б кто и принять не похотел.
И тех овец и при них овчаров содержать
им во всем против тогож, как и на заводех
были содержаны, и приплод от тех овец
полу­чать им себе. А шерсть с тех овец
снимая, продавать им на суконныя заводы,
которую покупать у них компаней- щикам
по определенной двойной цене». Итак, мы
видим, что выход из проблемы Сенат нашел
в ликвидации госу­дарственных овчарных
заводов и передаче их помещи­кам 18
.

Окончательно
вопрос о работных-беглых был решен в
мае 1723 года, когда Сенат ответил на
«доношение» Ад­миралтейской коллегии,
протестовавшей против вывоза работников
с поташных заводов, подведомственных
ей, и считавшей, что эта практика
противоречит упомянутому выше указу
Iletpa
о приостановке вывоза беглых с заво­дов.
Сенат в своей резолюции пояснил указ
от 15 марта 1722 года следующим образом:
«Что же Адмиралтейская коллегия в
доношениях объявляет, чтоб тех пришлых
по состоявшемуся 1722 года марта 15 дня
указу на тех заво­дах переписать, а с
заводов неволею не ссылать, и тем бы
оных заводов не опустошить, и тот его
величества указ к гому не следует, а
силу оной указ имеет о работниках,
которые на заводах работают своею волею,
а не побегом, да и тем по оному указу не
велено положенныя на них деньги на
полки, также и вотчинникам своим всякия
по­дати платить по-прежнему, а оные
пришлые в той волос­ти жили во
крестьянстве и ныне живут своими дворами
и подати платят в тех волостях к заводским
делам, а не по­мещикам, чьи они люди и
крестьяне; того ради, по оному указу в
тех волостях отнюдь их не задерживать,
отдавать помещикам по крепостям, а
которые из тех пришлых по- хотят остаться
тех волостях токмо для работ, а не для
вечнаго житья и не домами жить, и тех,
по силе вышепи- санного марта 15 дня 1722
года указа, неволею не ссы­лать, токмо
объявить им указ с запискою, дабы
положен­ныя на них деныи на полки,
также и вотчинникам своим всякия подати
платили по-прежнему без всяких
отгово­рок» 19
.
Иначе говоря, Сенат дал явно крепостническую
трактовку указу 1722 года.

Здесь хочется
обратить внимание на одну характер­ную
особенность. На работных людей, вне
зависимости от их реального положения,
длительности занятий, рас­пространялись
нормы и критерии феодального права,
фиксирующие сословную структуру
феодализма. Фео­дальное право не
содержало в себе дополнений, которые
бы учитывали появление новой реальности
— мануфак­тур и связанных с ними
общественных слоев: предприни­мателей
и работных. В социальной структуре (и
соот­ветственно в отразившем ее праве)
не было места сосло­вию работных
людей. Труд на заводе не рассматривался
петровскими законодателями, жившими в
эпоху интен­сивного промышленного
строительства, как деятельность, которая
могла бы позволить занятому ею человеку
полу­чить особый статус, особое место
в сословной структуре общества, отличное
от места крестьянина или посадского.

Работа на предприятии
воспринималась петровскими законодателями
как одно из побочных занятий посадско­го,
крестьянина, разночинца. И хотя на
производстве и делалось различие между
кадровыми мастеровыми — ра­ботными,
давно ставшими профессионалами, и
времен­ными работниками — крестьянами,
законодательство и правовая практика
этой разницы не ощущали: работные люди
рассматривались как помещичьи крестьяне
вла­дельца мануфактуры, как его
собственность. Законода­тель фактически
не воспринимал и разницы между про-
мышленниками-капиталистами и купечеством,
к которому первых часто и причисляли.

Особенно отчетливо
эта «слепота» законодательства видна
при работе ревизоров, проводивших
перепись и проверку наличных душ в
каждом селе, деревне, городе, на заводе.
Переписывая работных, ревизоры не
обраща­ли внимание на то, что они уже
давным-давно (возмож­но, не в первом
поколении) стали квалифицированными
рабочими, оторвавшимися от своего
сословия, класса, со­циальной группы.
Для всех был единый вопрос: «Из ка­ких
они чинов и которых городов и уездов?»,
а затем в реестре фиксировали ответы:
«из крестьян», «из посадс­ких», «из
церковников», то есть отмечали не
социальное происхождение рабочего в
современном смысле этого слова, а
непосредственную принадлежность к той
среде, из которой он некогда вышел.

Иначе говоря,
ревизор видел рабочего, но как
пред­ставителя особой социальной
группы его не воспринимал, подобно тому
как люди античности видели оранжевый
цвет, но воспринимали не как оранжевый,
а как разно­видность желтого или
красного. В нашем случае причина
социального «дальтонизма» заключалась
в том, что новое в рамках феодализма и
крепостничества воспринималось как
разновидность старого. Это приводило
к распростра­нению норм крепостничества
на капиталистический по своей сути
способ производства.

Читать также:  Государственные финансы это что входит

Прямым следствием
подобных представлений о ра­ботном
человеке являлся упомянутый указ от 28
мая 1723 года, согласно которому работный
(если он не являлся собственностью
мануфактуриста или не был «приписным»
к заводу) мог выступить только в двух
ипостасях: как крестьянин — отходник
с паспортом, полученным для вы­хода
на временную работу на заводе, или как
беглый, нарушивший закон и подлежащий
немедленному вывозу с завода на прежнее
место жительства, где его приписы­вали
в оклад подушной подати вместе с прочими
крестья­нами.

Теперь становится
понятным принципиальное значе­ние
двух указов: от 18 января 1721 года, о покупке
ману­фактуристами деревень, и от 15
марта 1722 года с пояс­нениями 1723 года
о свозе работных — беглых крестьян.
Этими указами промышленность России
была поставлена в такие условия, при
которых она фактически не могла
развиваться по иному, чем крепостнический,
пути. Доля капиталистического,
вольнонаемного труда в русской
промышленности после этих указов начала
заметно па­дать. Казенная промышленность
стала переходить почти полностью на
эксплуатацию «приписных» крестьян,
раз­вился особый институт «рекрутов»,
своеобразных пожиз­ненных «промышленных
солдат», обязанных отбывать рекрутчину
не в армии, а у домны или стана.

Распространению
крепостничества способствовала и
практика, при которой крестьян, не
принадлежащих по­мещикам, но работающих
на заводах, стали закреплять в податное
тягло там, где они были обнаружены
пе­реписью, то есть при заводах. По
этому поводу в указе от 20 апреля 1725 года
говорилось: «А о которых таких пришлых
из губерний к переписчикам ответствовано,
что те люди в тех губерниях некрепостные,
таковых селить при тамошних казенных
заводах, где способнее, и в по­душный
оклад писать тут, где они будут поселены»,
ибо, как отмечалось в донесении
Берг-коллегии, заинтересо­ванной в
закреплении при заводах беглых
непомещичьих крестьян, «государственному
интересу равно, где бы оные ни жили,
только б платеж с них был сполна». Сенат,
разрешая такие приписки крестьян к
заводам, подчерки­вал, чтобы «при том
смотреть того накрепко и как можно
разведывать, дабы помещичьи люди,
крестьяне для посе­ления при тех
заводах не назывались дворцовыми и
мо­настырскими крестьянами» 20
.

Квалифицированные
работные люди и мастера — вольные люди,
жившие при заводах, первоначально не
были положены в подушный оклад, хотя во
время пе­реписи и были переписаны.
Однако их положение в об­ществе, где
не было уже вольных и где каждый тянул
тягло или служил, было признано
ненормальным, и впос­ледствии указом
1736 года все вольные работные люди были
объявлены крепостными владельцев
заводов — так называемыми «вечноотданными».
В итоге целые отрасли промышленности
стали использовать почти исключитель­но
труд крепостных или «приписных», причем
по формам эксплуатации «приписные»
мало чем отличались от кре­постных
крестьян. В указе Петра об использовании
мо­настырских крестьян на заводе
Демидова отмечалось: «А ис тех крестьян,
кто явитца ему непослушен, и ему тех
ослушников смирять батоги и плетьми,
только в такой мере, чтоб чрезмерною
жесточью врознь не разогнать, чрезмерной
работы на них не накладывать» 21
.
Таким об­разом, предприниматель мог
бесконтрольно распоряжать­ся трудом
«приписного» крестьянина, находившегося
у него во временной, но тяжелой и, в
сущности, крепостной зависимости.
Подобная же картина была и у других
за­водчиков. Так, суконная промышленность
вообще не зна­ла вольного труда:
государство, заинтересованное в
обес­печении армии отечественным
сукном, не жалело дере­вень для
мануфактуристов этой отрасли. Сходная
ситуа­ция была и в металлургической
промышленности Урала. Перепись 1744—1745
годов показала, что вольнонаемные
работные составляли лишь 1,7% от общей
массы работ­ных 22
.

Вряд ли стоит
подробно останавливаться на пагубных
последствиях победы подневольного
труда в промышлен­ности, в итоге
определившей в немалой степени
экономи­ческое отставание страны от
развитых стран Европы.

Крепостническая
направленность политики Петра в области
промышленности деформировала и начавшийся
было процесс оформления русской
буржуазии. Как из­вестно, при основании
мануфактур их владельцы получа­ли
определенные и по тем временам значительные
льготы, В частности, согласно «привилегиям»,
они освобожда­лись от ряда платежей,
постоев. В начале 1721 года, поч­ти
одновременно с указом о покупке деревень
к заводам, был издан указ, согласно
которому «первой, которой за­вод
заведет, свободен от службы», лежащей
на нем как на посадском, что, по мнению
законодателя, «в размно­жении оных
(мануфактур.—
Е. А.)

может чиниться не без помешательства» 23
.
Это была весьма серьезная льго­та,
ибо предприниматели, как и наиболее
состоятельная часть посадских жителей,
платили львиную долю город­ских
налогов и отправляли многие службы по
казенным делам. Сословная и соответственно
судебная и податная обособленность
мануфактуристов вызывала недовольство
посадских. Его отразило «доношение»
Главного магист­рата 1722 года. Главный
магистрат утверждал, что мно­гие купцы
вступают в промышленные компании только
для того, чтобы избежать общегородских
повинностей, и что компанейщики должны
быть подчинены городским органам при
определении доли их платежей. Петр внял
просьбе Главного магистрата и распорядился,
чтобы предприниматели, уже освоившие
дело и получавшие с него стабильную
прибыль, «с прочими гражданы в граж­данских
службах и податях быть в магистратском
ведом­стве» 24
.
Эта резолюция была шагом назад в правовом
и податном оформлении социальной группы
предпринима­телей. Включение
мануфактуристов в общее для посада
ведомство Главного магистрата растворяло
их в город­ской среде, искусственно
нивелировало нарождающуюся буржуазию
с общей массой средневекового по своей
со­циальной сути посада.

Помимо правовых
были и чисто экономические обсто­ятельства,
препятствовавшие оформлению класса
буржу­азии при Петре. Они состояли не
только в зависимости предпринимателей
и диктате государства в промышлен­ной
сфере, о чем было сказано выше, но и в
том, что са­мо поощрение промышленности
со стороны государства имело преимущественно
крепостнический характер, спо­собствовало
тем самым развитию крепостничества в
про­мышленности, падению роли и
значения вольнонаемного труда, возможности
использования которого и без того были
сужены социальной и «режимной» политикой
само­державия. « Сама возможность
«брать в неволю»,— писа­ла А. М.
Панкратова,— не могла стимулировать
заводчи­ков применять дорогостоящий
вольнонаемный труд. Заин­тересованные
в более легком и более выгодном полу­чении
дешевой и даже даровой рабочей силы,
они стре­мились получить ее из людских
резервов крепостническо­го
государства» 25
.
Однако предоставление мануфактурис­там
права использовать покупную рабочую
силу дорого (в прямом и переносном
смысле) обходилось предприни­мателям.
В результате происходило «омертвление»
капи­талов, которые уходили не на
совершенствование и рас­ширение
производства, а на покупку земли и
крестьян. Так, в 1745 году 22 металлургических
завода А. Демидо­ва оценивались в 400
тысяч рублей, а вотчины с крестья­нами
— в 211 тысяч рублей. Заводы Луганиных
стоили 305,6 тысячи рублей, а крестьяне и
земли —1 миллион 200 тысяч рублей, то есть
в четыре раза дороже.

Из этих (и подобных
им) фактов Н. И. Павленко де­лает глубоко
обоснованный вывод: «Капитал,
авансиро­ванный промышленником на
покупку крестьян, приносил доход
феодального, а не капиталистического
происхожде­ния. Если, далее, учесть,
что мануфактурист покупал не работников,
а ревизские души, то эффективность его
зат­рат на приобретение «крещеной»
собственности понижа­лась, по крайней
мере, в два раза. В металлургии, напри­мер,
пригодной к работе считалась только
половина ре­визских душ (остальные —
старики и дети), а в легкой промышленности
процент использования труда куплен­ных
крестьян были и того ниже — там в работе
находи­лось около 36%» 26
.
Если к этому добавим, что и
крестья­нин-отходник, получивший
паспорт и вышедший на зара­ботки,
эксплуатировался на заводе капиталистическим
способом, чтобы затем, получив деньги,
заплатить фео­дальный оброк своему
господину, то станет понятно, что в
системе крепостнической промышленности
условий для развития капитализма (и,
следовательно, для оформле­ния класса
буржуазии) не было.

Наконец, эксплуатируя
такую систему промышленнос­ти, казна
была заинтересована в стабильных
поставках изделий предприятий, для
чего, собственно, предпринима­тели и
поощрялись деньгами и душами. Соответственно
государство смотрело весьма благосклонно
на просьбу мануфактуриста ввести
монополии на производство то­варов,
выпускаемых именно этим мануфактуристом,
или на закупку сырья, ему необходимого.
Примечательно, что, вводя такие монополии,
государство видело в них и поль­зу
чисто фискального свойства: сам
предприниматель, считали чиновники,
будет заинтересован в наблюдении за
тем, чтобы не появились конкуренты,
которые могут избежать казенных платежей.
В конце 1720 года кожев­ники всей страны
узнали, что некто М. Павлов основал
компанию и получил привилегию на
заведение кожевен­ного завода. В
соответствии с этим устанавливалось:
от­ныне всем продавцам кож «кожи
продавать, прежде велеть объявлять им,
компанейщиком, а покупать им у продавцов
те кожи настоящею ценою, а продавцом,
не объявя им, кож никому под штрафом
продавать, и цены возвышать не велеть
же, чтоб кожевенной завод потреб­ными
кожами был удоволен и в действии
мастерства ос­тановки не было. А им,
компанейщиком оных продавцов тою
покупкою не волочить» 2/
.
Нет сомнений, что послед­нее относится
к разряду благих пожеланий,— можно
представить себе, что делал на рынке
кож, прикрываясь указом, Павлов со своими
компанейщиками!

Борьба с конкурентами
с помощью государственных указов и
«привилегий» мешала нормальному течению
ка­питалистического процесса в стране.
Защищенные «при­вилегиями», обеспеченные
заказами казны, предпринима­тели, как
отмечалось выше, не были заинтересованы
в усовершенствовании производства, для
чего нужно было вкладывать немалые
средства.

Важно, что деформация
коснулась такой важной сфе­ры, как
сознание. Мануфактуристы-предприниматели,
«вмонтированные» в общую крепостническую
систему, не ощущали своего социального
своеобразия, у них не воз­никало
корпоративного, классового сознания.
В то время как в развитых странах Европы
буржуазия не только осознавала самое
себя, но и открыто заявляла о своих
претензиях властям, дворянству и королю,
в России шло попятное движение:
мануфактуристы, получившие крестьян,
стремились добиться изменения, точнее,
повы­шения своего социального статуса
— стать дворянами. Эта тенденция —
прямой результат развития крепостни­чества
в промышленности — приводила к тому,
что бук­вально через одно-два поколения
представители предпри­нимателей
превращались в дворян, полностью
растворен­ных в привилегированном
классе и даже забывших язык своих,
вышедших из крестьян и посада,
предприимчивых дедов и прадедов. Наиболее
яркий пример — история ба­ронов
Строгановых и Демидовых.

Итак, промышленное
строительство при Петре приве­ло к
двум основным результатам — созданию
мощной экономической базы, столь
необходимой развивающейся нации, и
одновременно к существенному
приостановле­нию тенденций
капиталистического развития страны,
дви­жения по тому пути по которому
уже давно шли другие европейские народы.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *